strelka

НЕЙТРАЛЬНАЯ ПОЛОСА

15 Апр
2015

         "В начале было Слово…"

         (Евангелие от Иоанна)

 

     К этой большой воронке на нейтральной полосе они пробрались еще затемно. Замполитрука Ландышев решил лично понаблюдать за немцами на  этом участке. Напарником он взял себе рядового Шадрина. Старшина  выдал им банку мясных консервов и буханку хлеба на двоих, а ротный — свой бинокль.

     В воронке устроились с комфортом: расстелили принесенный  в мешке пихтовый лапник, сделали ниши

для гранат, укрепили край воронки — НП получился замечательный. Вести наблюдение начал Ландышев. Медленно поворачивая бинокль, он  прошелся взглядом по переднему краю немцев влево и вправо, и опять влево, и опять вправо, постепенно укрепляясь в мыслях, что ни черта они больше не увидят, кроме этих безжизненных снежных сугробов да нескольких кустов растительности.

     — Чует мое сердце, что зря мы здесь будем торчать целый день, — промолвил он, не отрываясь от бинокля, потом вдруг спросил, — а ты, Шадрин, родом из Сарапула, как и Красноперовы?

     — Да, и Лихачев, и Хисматуллин тоже — все мы из одного района Сарапула.

     — А-а, знаю… со Старцевой горы?

     — Да! Откуда Вам известно?

     — Я там был до войны, изучал местный диалект.

     — Что-что?

     — Диалект. Я учился в МГУ на последнем курсе, филолог. Ну, как там у вас все говорят, изучал. Историю Сарапула тоже изучал. Про кавалерист-девицу Надежду Дурову, свою землячку, надеюсь, знаешь? А потом и в первую мировую была подобная героиня — Антонина Пальшина, слыхал?

     — Насчет Дуровой знаю, а про Пальшину не слыхал. Был, правда, у нас в городе год назад чудак какой-то. Ходил в женском одеянии и с двумя батогами. На груди — какие-то ордена, медали бренчат. Ходил, ругался, всех недобитыми белогвардейцами обзывал. Может, тоже какая-нибудь знаменитость, кто его знает…

     — Хм, может, и так, — задумчиво проговорил замполитрука, не отрываясь от бинокля, — давай-ка, подмени меня, глаза устали.

     — Есть! — ответил Шадрин, и они поменялись местами. Было уже светло, и Шадрин без всякого напряжения рассматривал немецкие траншеи, чуть-чуть видимые из-под снега, а кое-где и совсем скрытые под ним.

     Ландышев тем временем финским ножом вскрыл консервную банку, нарезал хлеб, достал из кармана маленькую ложечку и начал есть. Запах тушенки заставил Шадрина оглянуться и невольно сглотнуть слюну. Затем он поспешно отвернулся и вновь прильнул к биноклю.

     -Сейчас я тебя сменю, — тут же успокоил его Ландышев, дожевывая  мясные волокна, — а ты читать любишь? Или нет?

     — Даже не знаю, что и сказать. Книжек я мало видел. А читал и  того меньше. А какие самые интересные?

     — Ну, для конкретных людей разные. Для меня, например, "Слово о полку Игореве". Слыхал про такую?

     — Нет, не слыхал. А какая она? Толстая?

     — Могу показать. Она всегда со мной.

     Ландышев сунул руку за пазуху полушубка и достал обернутую а газету книжицу. Затем сменил напарника.

     — У-у-у, тонюсенькая какая…, — протянул с удивлением Шадрин, взяв в руки книжку и внимательно ее разглядывая, — и какие-то буквы  непонятные…

     — Это старославянский текст, — пояснил Ландышев, — чуть попозже я тебе почитаю, когда ты будешь наблюдать. Ешь пока, все доедай.

     Когда они опять поменялись местами, замполитрука тихонько, нараспев начал читать:

     — Не лепо ли ны бяшете, братие,

     Начати старыми словесы

     Трудных повестий о полку Иго̀реве,

     Иго̀ря Святославлича?

     Начати же ся тои песни по былинам сего времене, а не по замышлению Бояню!

     Шадрин был удивлен несказанно. Ничего подобного ему еще не приходилось слышать. Ему было одновременно и понятно, и непонятно, приятно, и в то же время как-то не по себе. Чтение напоминало ему то былину, то песню, то церковный гимн…

     Когда Ландышев умолк, Шадрин, не отрываясь от бинокля, заявил:

     — Чудно! И наполовину непонятно.

     — А-а. Это с непривычки. А теперь послушай по-современному:

     — Не пристало ли нам, братья, начать старинными выражениями горестное повествование о походе Игоревом, Игоря Святославича? Нет, начать эту песнь надо, следуя за действительными событиями нашего времени, а не по старинному замышлению Бояна…

     Шадрин терпеливо дослушал и этот вариант, а в конце сказал:

     — Вот теперь — другое дело! Понятнее. И интереснее!

     Они опять поменялись местами. Но разговор продолжался.

     — А есть еще много и поэтических переводов этой книжечки. Текстов у меня нет, но некоторые я помню наизусть. Вот, например, как начинает Жуковский:

     — Не прилично ли будет нам, братия,

     Начать древним складом

     Печальную повесть о битвах Игоря,

     Игоря Святославича!

     Начаться же сей песни

     По былинам сего времени,

     А не по вымышлениям Бояновым…

     Ландышев, так и не отрываясь от бинокля, долго самозабвенно читал и читал строки различных поэтических переводов "Слова…".

     — Ну и память! — только и смог выговорить Шадрин, — а мне стихи в  школе трудно давались. Кое-как выучивал.

     — А хочешь, я прочту тебе и свой вариант "Слова…" в стихах!? И, не дожидаясь согласия, замполитрука нараспев начал:

     — Чтобы повесть о тяжком походе

     Князя Игоря вам рассказать,

     Мы должны по обычаю, вроде,

     Старым слогом ее излагать.

     Но не будем усердствовать рьяно

     И начнем эту песнь оттого

     Не по замыслу старца Бояна,

     А по…

     Внезапно раздался какой-то странный звук, что-то громко хлопнуло, речь Ландышева прекратилась, а Шадрин почувствовал, что его лицо словно чем-то обрызгало и укололо. Он поднял голову и обмер. Тело замполитрука упало шеей на дно воронки, и из шеи хлестала кровь. Самой головы — не было!

     Шадрин машинально утерся рукавом и ладонью. "Ландышев убит, — понял он наконец, — а на меня попали его кровь и мелкие  косточки. Но что же случилось? Никакого взрыва ведь не было? Отчего же тогда разлетелась его голова?".

     Он подождал сумерек, повесил окровавленный, но уцелевший бинокль себе на шею и пополз назад, в свои окопы. Спускаясь в первую из  траншей, он вдруг услышал:

     — Руки вверх! — и увидел направленную на него винтовку в руках усатого дядьки в шинели и шапке-ушанке.

     — Да свой я, русский, не видишь, что-ли? — сердито ответил Шадрин, — на НП был с замполитруком, да его убило…

     — Какое еще НП? Никто нам не говорил ничего… — услышал Шадрин голос другого человека, который подходил по траншее слева, держа в руках длиннющее противотанковое ружье, — надо разобраться…

     — Напарника твоего, говоришь, убило, а как?

     — Голову чем-то снесло, не пойму чем.

     Бронебойщик вдруг как-то сник весь и, задыхаясь от волнения, сказал:

     — Это я, я виноват! Я думал, что-то немецкое там виднелось, и выстрелил. Надо же! Своего убил! Позор-то какой! Как же так, как же так…, — и он, бросив ПТР, заходил по траншее туда-сюда.

     Затем он присел на корточки, опустил голову и продолжал приговаривать:

     — Как же так, как же так?!

     Пришел командир ПТРовцев, лейтенант.

     — Что тут происходит, Вахрушев? А это кто?

     Бронебойщик привстал с видом побитого пса и сбивчиво стал объяснять:

     — Я своего убил… Думал, немцы ползут, а тут… А этот вместе с убитым был.

     — Да-а-а,- присвистнул удивленно лейтенант, — дела-а. Вот она, русская действительность! И отсутствие простейшего порядка. Приказываю вам обоим: труп с нейтралки вынести и похоронить. А боец… как Ваша фамилия?

     — Шадрин, товарищ лейтенант.

     — А вы доложите потом о случившемся своему командиру.

— Есть!

Ту воронку в темноте они нашли нескоро. К трупу привязали ремень и выволокли в свою траншею. Для могилы приспособили одну из многочисленных воронок. Поставили обтесанный обрубок дерева, а на другой день батальонный писарь Корепанов написал на одной из граней даты рождения и смерти замполитрука.

     [А книжечка та удивительная, как память о несостоявшемся не по своей вине филологе и поэте Ландышеве, осталась у Шадрина. С того дня он при каждом удобном случае вытаскивал ее и читал, пытаясь понять, что же за Слово такое хотел сказать неизвестный автор более семисот пятидесяти лет назад?

     Всю войну прошел Шадрин с этой книжицей, читал и другие, сам пытался сочинять стихи, особенно увлекся ими уже после Победы и, наконец, через несколько лет в одном из издательств вышла его собственная книжка стихов, затем — вторая, третья…

     Но вначале было "Слово…".]



Комментарии закрыты.

-->